andrey

Путь к Файлу: /Материалы 4 курса / Европа как неАмерика.doc

Ознакомиться или скачать весь учебный материал данного пользователя
Скачиваний:   0
Пользователь:   andrey
Добавлен:   02.01.2015
Размер:   221.0 КБ
СКАЧАТЬ

Европа как не-Америка

18:07 | 10 Апреля 2005г.

Автор: Тимоти Гартон Эш

«В субботу 15 февраля на улицах родилась новая нация. И эта новая нация — европейская нация». К такому выводу пришел Доминик Стросс-Кан, бывший министр финансов Франции, наблюдавший множество демонстраций, которые прошли одновременно по всей Европе 15 февраля 2003 года в знак протеста против вступления администрации Буша в войну с Ираком. Когда европейцы выходили на главные улицы европейских городов или смотрели европейские фильмы, писал Стросс-Кан, они конечно знали о том, что живут в Европе. Всякий больной, пожилой или безработный знал цену европейской модели социального обеспечения и понимал ее отличие от моделей, распространенных в Соединенных Штатах, Японии, Индии и Китае. Но произошло нечто большее — «…рождение европейской нации. На одном континенте в один день и по одной причине люди встали и вышли на улицы. И внезапно мы осознали, что эти люди — единое целое». Мы — но кто такие эти мы? — также осознали, что «европейцы имеют общее представление о мироустройстве: далекие от единоличного принятия решений в Овальном кабинете, они предпочитают коллективные решения в рамках международных учреждений». По приглашению председателя Европейской комиссии Доминик Стросс-Кан возглавил тогда круглый стол с участием именитых европейцев, занимавшихся разработкой нового проекта или, по его выражению, «мифа» завтрашней Европы.

 

Тем летом во многих европейских газетах было опубликовано обращение к возрожденной Европе, подписанное Жаком Деррида и Юргеном Хабермасом, двумя наиболее известными из ныне здравствующих европейских философов. В вводной заметке Деррида говорил о том, что они считают «необходимым и неотложным», чтобы «немецкие и французские философы могли выступить совместно». Текст, написанный Хабермасом, начинался с сопоставления двух недавних событий. Сначала в различных газетах было опубликовано письмо восьми проатлантистски настроенных европейских лидеров, названное Хабермасом «присягой на верность Бушу», под которой, как он утверждал, испанский премьер-министр призвал подписаться «стремящиеся к войне европейские правительства за спиной других коллег по Евросоюзу». Потом наступило 15 февраля 2003 года, «когда ответом на этот внезапный удар стали массовые демонстрации в Лондоне и Риме, Мадриде и Барселоне, Берлине и Париже». Признавая существование разногласий в Европе, Хабермас, как и Стросс-Кан, утверждал, что произошедшее 15 февраля может способствовать формированию европейской идентичности, если того захотят европейцы. Мы можем выковать такую идентичность, осознанно «усваивая» одни части нашего исторического наследия и отвергая другие.

 

Затем он назвал шесть «кандидатов» на построение европейской идентичности. Прежде всего, отделение религии от политики: «В наших краях трудно представить себе президента, начинающего свои ежедневные служебные дела с публичной молитвы и ставящего свои судьбоносные политические решения в связь с какой бы то ни было божественной миссией». Кроме того, Европа верит в определяющую способность государства исправлять провалы рынка. В-третьих, со времен Великой французской революции в Европе сложилась партийная политическая система, состоящая из консерваторов, либералов и социалистов, которая «подвергает социально-патологические последствия капиталистической модернизации долговременной политической оценке». Между тем, наследие рабочего движения в Европе и его христианско-социальная традиция отражают этос солидарности, связанный с настоятельным требованием большей социальной справедливости и направленный против «индивидуалистического этоса, который смиряется с вопиющим социальным неравенством». Моральная чувствительность, связанная с памятью о тоталитарных режимах XX столетия и холокосте, «среди прочего, выражается в том, что Совет Европы и Евросоюз выдвинули в качестве условия вступления отказ от смертной казни». Наконец, преодоление Европой своего воинственного прошлого в форме наднационального сотрудничества подкрепляет убежденность европейцев в том, что международное «приручение» использования силы государством требует взаимного ограничения суверенитета. Пережившие взлеты и падения империй европейцы могут теперь осуществить «кантовскую надежду на мировую внутреннюю политику».

 

Хабермас с философской обстоятельностью, а Стросс-Кан с помощью яркой политической гиперболы обосновывают отличие Европы от Соединенных Штатов, утверждая, что в этом своем отличии Европа, в целом, лучше Соединенных Штатов и что европейская идентичность может и должна основываться на этом отличии или превосходстве. Короче говоря, Европа — это не-Америка. Этот трехчастный тезис сегодня довольно популярен в Европе. Он все время повторяется, иногда в грубой форме, но всегда с одними и теми же лозунгами: солидарность и социальная справедливость, государство всеобщего благосостояния, секуляризм, отмена смертной казни, законодательство о защите окружающей среды и международное право, мирные решения и многосторонность, ограничение суверенитета, противовес Соединенным Штатам. При обсуждении в Оксфордском союзе, дискуссионном обществе при Оксфордском университете, тезиса «Оксфорд скорее будет европейским, чем американским» один студент прекрасно подытожил преимущества европейцев следующим образом: «Вас вряд ли подстрелят. И это хорошо. Но если вас все же ранят, то в больнице вам окажут необходимую помощь бесплатно».

 

В Париже доводы в пользу Европы как не-Америки можно услышать на каждом шагу, они также составляют суть призывов британских авторов, например Уилла Хаттона, к тому, чтобы Британия, наконец, сделала выбор в пользу Европы. Еще до прихода к власти Джорджа Буша-младшего, старейший и уважаемый немецкий журналист Клаус Кох говорил, что Европе так или иначе «придется объявить американскую империю врагом». Более искушенные сторонники не-американской школы, наподобие Хабермаса, не отрицают существования «некоего большего Запада». Но, по словам наиболее проницательного диалектика германской внешней политики Эгона Бара, существуют два Запада: европейский и американский. Немецкий философ Петер Слотердайк так отреагировал на знаменитое высказывание министра обороны США Дональда Рамсфелда о Франции и Германии как о «старой Европе» : «…старая Европа, достойно представленная Францией и Германией, — это наиболее развитая часть Запада, которая, усвоив уроки XX столетия, обратилась к постгероическому культурному стилю и соответствующей политике; Соединенные Штаты, напротив, связаны правилами героизма».

 

Это формирующееся представление Европы о самой себе в значительной степени получает подтверждение у самой Америки. Согласно американскому автору Роберту Кейгану, американцы по-прежнему живут в «анархичном гоббсовском мире», где отдельные нации используют свою военную мощь, тогда как европейцы переходят в мир «законов и правил, международных переговоров и сотрудничества... постисторический рай спокойствия и относительного процветания, воплощение описанного Иммануилом Кантом “вечного мира”». Так называемый «тезис Кейгана» появился именно тогда, когда Америка начала ускоренно готовиться к войне с Ираком, и оказал серьезное влияние на Европу. «Да», — восклицали возбужденные европейцы, — «мы именно такие — систематичные миролюбивые кантианцы!» (Деррида и Хабермас тоже упоминали Канта). То, что такое подтверждение исходило от правого американца, т. е., по сути, представителя пресловутой демонизированной клики неоконсерваторов, только усилило упомянутое влияние, как если бы дьявол подтвердил статус ангелов.

 

Европейцы уже получили две свои важнейшие политические идеи эпохи, наступившей после окончания «холодной войны», от Соединенных Штатов: «конец истории» Фрэнсиса Фукуямы и «столкновение цивилизаций» Сэмюеля Хантингтона. Как и boutade Кейгана, они сначала появились в виде журнальных статей, содержавших ошеломительные, подчеркнуто преувеличенные идеи. Последующие разъяснения и уточнения авторов в более объемных книжных версиях в основном остались незамеченными. Но в этом случае имело место нечто большее. Ибо здесь европейцы получили собственную идею о самих себе обратно от американцев в преувеличенном виде. Мы с разных планет! Американцы — марсиане! И это должно быть правдой, потому что так нам говорит американец...

 

Но о каких европейцах идет речь? Выходить за пределы контекста и делать широкие обобщения о европейцах вообще или, что еще хуже, о каких-то конкретных европейцах — значит совершать серьезную ошибку. В действительности, потребовалась бы целая статья, чтобы рассмотреть взгляды только одного европейского интеллектуала, например Юргена Хабермаса. Потребовалась бы целая книга, чтобы описать все многообразие немецких подходов к этой проблеме, еще одна — для французских, третья — для польских, а так как в Европе существует, по меньшей мере, сорок стран, нам понадобится столько же книг. Если подойти к этому вопросу серьезно, то необходимо учитывать правительства, которые со временем меняются, интеллектуалов, которые очень много пишут и говорят, и простых людей, взгляды которых можно отслеживать по (в значительной степени воображаемым нами) опросам общественного мнения и референдумам. Объедините эти три уровня за определенный промежуток времени применительно к более чем сорока странам, и вы получите матрицу, расчертить которую невозможно.

 

По обе стороны Атлантики явно существует потребность в упрощающих обобщениях. Анализ всегда требует упрощения, но в данном случае неизбежные упрощения анализа сочетаются с упрощениями иного рода: упрощениями несхожести, невежества и карикатуры; упрощениями в политических и экономических целях; упрощениями в попытке создания идентичности. В этой статье я вкратце рассмотрю европейские поиски идентичности и некоторые специфически-национальные причины занятия евроголлистской позиции в этом кризисе Запада Францией и Германией. После прояснения вопроса относительно реальности якобы существующих цивилизационных различий между Европой и Америкой, я перейду к рассмотрению так называемого евроатлантизма, — тенденции, уравновешивающей евроголлизм. Меня вовсе не радует, что эта часть нашего путешествия похожа на блуждание в дремучем лесу. Но Европа и есть дремучий лес, и всякое грубое упрощение оказывается недопустимым насилием над реальностью. Мой вывод, тем не менее, прост: новая укрупненная Европа целиком вовлечена в спор между силами евроголлизма и евроатлантизма. Это спор десятилетия. От его исхода зависит будущее Запада.

Пятьсот миллионов человек в поисках Другого

Широко распространены два взаимоисключающих объяснения причин обострения критики европейцами Соединенных Штатов во время наступившего в начале XXI века кризиса Запада. Одни говорят, что оно вызвано провокационным, своевольным и односторонним поведением администрации Буша; с точки зрения других, оно является следствием почти врожденного европейского антиамериканизма — явления, сопоставимого с (и, как говорят некоторые, отчасти обусловленное) антисемитизмом. Если правы первые, то с приходом новой администрации от 'этого явления не останется и следа; если же правы вторые, то оно так просто не исчезнет.

 

 

Все зависит от того, какие именно европейцы рассуждают об этом. Есть европейцы, в которых нет ни капли антиамериканизма и которые глубоко обеспокоены самонадеянной, грубой позицией администрации Буша, особенно той ее части, которая представлена министром обороны Дональдом Рамсфелдом и вице-президентом Диком Чейни. Похожие настроения встречаются и у многих американцев. Можно ли назвать этих американцев настроенными антиамерикански? Но, безусловно, антиамериканские настроения, присутствовавшие в европейской политической культуре на протяжении большей части XX столетия, обострились благодаря президенту, образ действия которого вполне соответствует устоявшемуся стереотипу наглого неотесанного ковбоя. За сделанным однажды мной, оксфордским профессором, замечанием — «…этот Буш — такой ковбой, не правда ли?» — лежит целый мир культурных предположений, подкрепляемых образами, которые Америка сама проецировала на большие и малые экраны в тысячах вестернов. Некоторые предположения относительно безусловного морального и культурного превосходства Европы также имеют давнюю традицию. Французский школьный учебник, опубликованный в 1904 году, сетует на то, что «Америка становится материальным полюсом мира», и тоскливо вопрошает: «Как долго Европа будет оставаться его интеллектуальным и моральным полюсом?»

 

В обоих этих объяснениях, краткосрочном, зависящем от обстоятельств (антибушизм), и долгосрочном, эндемическом (антиамериканизм), есть зерно истины. Но основная причина обострения критики Соединенных Штатов состоит в историческом сдвиге, произошедшем после окончания «холодной войны». Европу и Америку больше не сплачивает наличие общего врага. Соединенные Штаты теперь наиболее могущественная страна в мире, и они менее нуждаются в Европе, чем во времена, когда она была ареной противостояния с Советским Союзом. Но этот сдвиг оказался еще более глубоким и тревожным для Европы. Перед Соединенными Штатами он поставил вопрос: «Какой должна быть теперь наша роль в мире?» Он не заставил американцев задуматься над вопросом «что такое Америка?», не говоря уже о том, «где Америка?» или «почему мы все еще остаемся Америкой?» Тем не менее, он вынудил задаться этими фундаментальными вопросами европейцев: «что такое Европа?», «где заканчивается Европа?» и «зачем Европа?», т. е. зачем, в конечном итоге, нужен проект Европейского Союза?

 

Во время «холодной войны» обоснование проекта Европейского Союза было делом несложным; или, по крайней мере, таким оно кажется в ретроспективе. Несколько западноевропейских стран, которые уже сделали многое сообща, объединялись с двумя основными целями. Первая: недопущение националистического соперничества между национальными государствами, способного ввергнуть континент в тотальную войну, холокост, зверства, унижения, нужду и разруху, воспоминания о которых были еще очень свежи в 1950—1960-х годах. И вторая: построение европейского сообщества как оплота против угрозы советского коммунизма. Зачем была нужна такая Европа? Чтобы уберечь нас, европейцев, от самих себя, проливших в прошлом столько крови, от Красной Армии, от варваров у ворот и варваров внутри нас. Эти две темы звучали, подобно вагнеровским лейтмотивам, на протяжении всех ранних дебатов о европейской интеграции. Они стали более размытыми, более сбивчивыми в общественном настроении 1970—1980-х годов, когда расширение с шести до двенадцати стран-членов сделало европейский оркестр более полифоническим, а разрядка смягчила противоборство между коммунистическим Востоком и антикоммунистическим Западом; но они по-прежнему сохранялись в умах людей, которые задумывали европейский проект.

 

Затем наступил удивительный 1989 год — год падения Берлинской стены, и угроза советского коммунизма вдруг неожиданно испарилась. Какая возможность — и какой кризис! Теперь, спустя пятьдесят лет, Европейский Союз состоит из двадцати пяти совершенно различных европейских государств, включая, как это ни странно, три балтийские республики, которые в 1989 году входили в состав Советского Союза. Он простирается от Атлантики до Буга, от мыса Нордкап до Кипра. Континент никогда не был так близок к мечте о единстве в свободе. Страны-члены Евросоюза имеют общий рынок, общие законы, общие политические учреждения; двенадцать из них имеют единую валюту. Политический проект под названием «Европа» можно считать вполне состоявшимся. Но где он заканчивается, географически и политически? И зачем он, в конечном счете, нужен?

 

Явно не для того, чтобы защитить нас от коммунизма. Этот враг ушел в прошлое, а вместе с ним и значительная доля воодушевления, с которым Соединенные Штаты поддерживали европейскую интеграцию. Нужен ли он все еще затем, чтобы защитить нас от нас же самих, от внутреннего европейского варварства? Ведь симптомы этого варварства вновь проявились в прошлом десятилетии на Балканах. Речь идет о резне, которую устроили друг другу давние соседи, о более чем 200 тысячах погибших во время этой братоубийственной войны, об этнических чистках, в которых пострадали боснийские мусульмане и косоваровы, сербы и хорваты. «Интеллектуальному и моральному полюсу» Запада пришлось прибегнуть к помощи американцев для того, чтобы остановить убийство европейцами европейцев. И этот тревожный факт является достаточно веским основанием для «создания единой Европы». Однако сегодня большинство европейцев в возрасте младше пятидесяти лет считают мир и относительное процветание чем-то само собой разумеющимся. В этом смысле Европа — жертва собственного успеха. И этот бессмысленный рай населяют не только западные европейцы: в 1990-х годах большинство чехов с безразличием смотрело на положение осажденного Сараево, как большинство немцев смотрело на страдания Праги десятилетием ранее.

 

К вопросу о том, каковы в настоящий момент цели и задачи Европы пришлось вернуться после террористической атаки 11 сентября и споров о возможном членстве Турции в Европейском Союзе. Вскоре после нападений 11 сентября премьер-министр Италии Сильвио Берлускони сделал несколько грубых замечаний о миссии Запада по насаждению цивилизации среди отсталых исламских народов. Опытный итальянский журналист Ориана Фаллачи выступила с гневными выпадами против «мусульманских захватчиков», участвующих в крестовом походе по завоеванию и осквернению Европы. В таких высказываниях можно наблюдать возрождение средневекового по своим истокам представления о Европе, как о христианском мире, обороняющемся от воинственного ислама. Первое известное упоминание о европейцах встречается в хронике, описывающей битву VIII века с арабскими наследниками Мухаммеда, которые пришли во Францию через Пиренеи из области, известной ныне как Испания. Название «Европа» впервые встречается в качестве альтернативного названия христианского мира в сочинениях и проповедях папы Пия II, направленных против вторжения турок. Хабермас и другие европейские авторы, придерживающиеся левых взглядов, могут называть секуляризм определяющей чертой современной Европы, но достаточно послушать выступления европейских христианских демократов о Турции и исламе, чтобы понять, что Европу по-прежнему отождествляют с христианским миром.

 

Тем не менее, это сложившееся представление не может служить основой жизнеспособной политической идентичности Европы в XXI веке. Прежде всего, европейцы теперь — самые нерелигиозные люди на земле. Многие из тех, кто принимают непосредственное участие в европейском проекте, считают его секулярным гуманистическим приложением Просвещения. Они ручаются, что в преамбуле к проекту Европейской конституции, посвященной европейскому наследию, о христианстве не будет сказано ни слова. Более того, религиозными европейцами все чаще оказываются мусульмане, а не христиане. Хотя никто точно не знает, сколько мусульман проживает в Европейском Союзе легально или нелегально, по минимальным оценкам их численность составляет от 12 до 13 миллионов человек. Еще около 7 миллионов проживают в балканских странах, таких как Албания и Босния, которые рано или поздно войдут в Европейский Союз. Хотя Турция является светским государством, ее стремительно растущее население, насчитывающее почти 70 миллионов человек, состоит главным образом из мусульман. И это не считая России, где численность мусульман составляет примерно 20 миллионов человек. Население Европы быстро стареет, поэтому для обеспечения пенсионеров потребуется больше иммигрантов, и это будут в основном мусульманские иммигранты. Следовательно, смешно и самоубийственно пытаться противопоставлять Европу с постоянно растущим мусульманским населением исламу.

 

После падения «железного занавеса» наступил этап, когда Европе пришлось столкнуться со своей радикальной неопределенностью. В каком-то смысле европейцам теперь самое время вспомнить об Эратосфене, греческом географе, который около 220 года до н. э. составил карту Европы, которая охватывала почти всю территорию, известную нам сегодня как Европа. При всей произвольности такого чисто географического описания, оно, по крайней мере, опирается на великую древность. Тем не менее, согласно Эратосфену, Европа заканчивается у Босфора. В римскую и византийскую эпохи территория современной западной Турции относилась к единому средиземноморскому миру; но когда в XV веке европейцы начали вновь составлять соответствующие карты, они следовали Эратосфену и проводили границу по Босфору. Теперь, отчасти вследствие обещаний, сделанных во времена «холодной войны», Европейский Союз пересек даже эту древнюю границу, открыто признав Турцию европейской страной. Как когда-то заметил французский историк Жак Ле Гофф, «…о Европе известно уже два с половиной тысячелетия, но она по-прежнему находится на стадии проектирования». Так что же объединяет эту совокупность из двадцати пяти, а в скором времени и сорока, весьма различных стран?

 

В сложных ответах речь идет о потребности в существовании более крупных единиц, нежели национальные государства, для того чтобы ответить на вызовы глобализации. Они не способны обеспечить эмоциональной связи, которая позволила бы сохранить этот расползающийся Союз. Традиционно все человеческие общества сплачивало превозношение отличий от некоего другого человеческого общества (и обычно превосходства над ним). Зачастую этот Другой был врагом. Такие отличия носят одновременно реальный и сконструированный характер — они вызываются к жизни, воображаются и разыгрываются политиками, драматургами, поэтами, историками и авторами песен. Например, Британия — государство, на территории которого проживают четыре нации, — сложилась во время войн с Францией; но для того чтобы острее осознать собственную самобытность Британия «…создала из Франции свою противоположность». Обычно такие идентичности «выковывались» (“forged”) в обоих смыслах этого слова: приобретали свою форму в результате воздействия на нее в разгоряченном состоянии и подделывались.

 

Европа, по утверждению немецкого историка Рудольфа фон Таддена, не возникла бы без Другого. Но кто является Другим? Таким Другим для всех европейцев, теперь уже понимаемых широко, служит Америка. Поскольку Соединенные Штаты — наиболее могущественная страна в мире, большинство европейцев испытывают смешанное чувство восхищения и возмущения, которое всегда вызывают господствующие державы. В этом отношении «антиамериканизм» похож не столько на антисемитизм, сколько на антибританские настроения XIX века, антифранцузские —XVIII века, антиримские — на всем протяжении существования Римской империи и, несомненно, антимесопотамские в третьем тысячелетии до н. э. Генри Киссинджер провел любопытную параллель между установками Европейского Союза и установками других современных региональных объединений, наподобие Ассоциации государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН) и Общего рынка южного конуса (МЕРКОСУР) в Южной Америке. Он утверждает, что каждое объединение, «определяя свою идентичность, побуждается — иногда подсознательно, но чаще осознанно — желанием противопоставить себя государствам, доминирующим в данном регионе. Для АСЕАН конкурентами являются Китай и Япония (а впоследствии, возможно, Индия). Для Европейского Союза и МЕРКОСУР — это Соединенные Штаты, порождающие новых соперников по мере того, как они одолевают прежних (выделено мной. — Т. Г. Э.)».

 

Из сказанного не следует, что отличий, обнаруженных Хабермасом, Стросс-Каном и другими европейскими авторами, не существует. Их только нужно изучить. Это значит, что у каждого, кто верит в проект Европейского Союза, велик соблазн подчеркивания и акцентирования таких отличий: определения Европы по контрасту с Америкой (если не через открытое противопоставление ей). И граница между Европой как не-Америкой и Европой как анти-Америкой не обозначена четко ни на одной карте.

Голлизм против черчиллизма

 

 

«Евроголлизм» — подходящее обозначение для такого представления о европейской идентичности. Французские интеллектуалы и политики — наиболее рьяные его сторонники. Член французского парламента, голлист, согласился со мной во время дискуссии в Париже, что «Запад» определенно существует, но, по его утверждению, существует и нечто, свойственное только Европе, и «если подводить итог, я говорил бы о l’intelligence européenne». Французские голлисты Жак Ширак и Доминик де Виллепен выступили против войны с Ираком от имени «старой Европы» и «многополярного мира». Однако именно блэровская Британия, а не бушевская Америка настаивала на второй резолюции ООН, которую тогда успешно блокировала шираковская Франция. В итоге дипломатия иракского кризиса свелась к столкновению двух старых европейских стратегий — голлизма и черчиллизма. В случае Франции, как и в случае Британии, общий подход к международным отношениям был неразрывно связан с национальной дипломатической стратегией, направленной на как можно более долгое сохранение пошатнувшегося положения и ослабевающего влияния бывшей мировой державы.

 

Связь различных видов голлизма с Шарлем де Голлем столь же сложна, как и связь различных видов черчиллизма с реальным Черчиллем. Нам необходимо проводить четкое различие между голлизмом внутри страны и за рубежом. Первый представляет собой внутриполитический курс правых центристов, последний — подход, который может рассчитывать на широкую поддержку. Нам уже никогда не узнать, что сделал бы сам де Голль. Стремление к независимости от американцев не помешало де Голлю солидаризироваться с администрацией Джона Кеннеди во время Карибского кризиса. Возможно, глядя на противодействие Ширака Соединенным Штатам, де Голль мог бы ворчливо сказать: “surtout, je ne suis pas Gaulliste”. И французский биограф де Голля, и выдающийся британский специалист по истории Франции говорят о том, что он действовал бы иначе.

 

Истоки этих различных стратегий восходят к двум давним великим спарринг-партнерам — Черчиллю и де Голлю, и событиям 1940 года, ставшим, по мнению Дэвида Рейнолдса, поворотной точкой в истории XX столетия. Для Черчилля падение Франции означало, что у Британии оставался только один путь, позволявший сохранить ей свое величие: особые отношения с Соединенными Штатами. Для де Голля он означал начало кампании за восстановление величия Франции после сокрушительного поражения. Вернувшись на государственную службу в 1958 году, де Голль извлек уроки из еще одного удара по французскому самолюбию: утраты (не без участия Соединенных Штатов) контроля над Суэцем. И вновь Британия и Франция пришли к совершенно различным выводам. Британия сблизилась с Вашингтоном, тогда как де Голль вознамерился укрепить национальное французское величие с помощью концепции «европейской Европы». Это означало теплые объятия с Германией, улучшение отношений с Россией и Китаем, демонстрацию независимости от Соединенных Штатов через выход из военных структур НАТО и его знаменитое «нет» членству Британии в Европейском Сообществе. Когда Поль Рейно, бывший в 1940 году премьер-министром Франции, которого и де Голль, и Черчилль убеждали начать сопротивление наступлению гитлеровских армий, осмелился критиковать «нет» де Голля Британии в 1963 году, де Голль послал ему письмо. Точнее, пустой конверт, но на его обороте знакомым почерком было написано: «В случае отсутствия переслать в Азенкур или Ватерлоо». Давнее соперничество с Англией — такая же важная составляющая голлизма, как и современное противостояние Соединенным Штатам.

 

В отличие от британцев, французы вообще с легкостью говорили от имени Европы и о том, какая Европа является подлинно «европейской», а какая — нет. Существует давняя французская традиция, восходящая, по крайней мере, к XVIII столетию, понимания Европы как продолжения Франции. В 1777 году итало-французский писатель Луи-Антуан Каррачоли даже опубликовал книгу под названием «Париж — образец для иностранных государств, или Французская Европа». «Он говорит о Европе, но подразумевает Францию», — говорил Макмиллан о де Голле. Без особого преувеличения можно сказать, что британцы не способны отождествить себя с Европой, а французы не способны себя от нее отличить.

 

Французы, пострадавшие от сокрушительного поражения 1940 года, немецкой оккупации и многократных изменений конституции (сегодня в стране установлена пятая республика), также менее склонны, чем британцы, фетишизировать формальный суверенитет. Даже французские консерваторы нередко склонялись к мысли о том, что национальная власть и влияние могут быть увеличены за счет институтов европейской интеграции. Сам де Голль был более сдержан в этом отношении, чем многие его соратники. Его Европа была по возможности межправительственной, а не наднациональной. Он хотел сделать Европу à l’Anglaise, но без Англии. Тем не менее, положение Франции обеспечивалось за счет учреждений Европы при политическом лидерстве Франции и поддержке экономически мощной Германии. Неслучайно в начале XXI века внук де Голля Пьер де Бюсси, заседающий в Брюсселе, дергает за ниточки в межправительственном центре Европейского Союза.

 

Другие французские политики, придерживающиеся антиголлистских взглядов, стремились к созданию наднациональной и федеративной Европы. Но и у них почти всегда присутствует специфически французская мотивация. Классический пример — Жак Делор, французский социалист, который, будучи главой Европейской комиссии, координировал важнейшие направления европейской интеграции — от создания единого рынка до Маастрихтского договора, заложившего основу единого европейского валютного пространства. В 1988 году Делор опубликовал книгу, название которой говорит само за себя — «Франция для Европы». В ней есть такое высказывание: «Создание Европы — это возвращение свободы, необходимой для “четкой идеи Франции”». «Четкая идея Франции» — это, конечно, знаменитая фраза де Голля.

 

Падение Берлинской стены привело к кризису этой стратегии. Центром Европейского Союза стала Германия, а не Франция. Быстро объединившаяся и полностью суверенная Германия перестала играть роль лошади под французским наездником — сравнение, которое приписывается самому де Голлю. При всей искусности своей дипломатии, Франция не сумела удержаться на лидирующих позициях и не может, как прежде, определять европейскую политику.

 

Французский язык также подвергся дальнейшей маргинализации. В прошлом общепризнанный язык европейской цивилизации и международной дипломатии, французский ныне используется все реже и реже, уступая позиции американскому английскому и даже испанскому. Тщетно французские политики пытаются ограничить количество американской музыки на радио, американских фильмов — на телевидении, и всюду насаждать французское. Когда Европейский Суд постановил, что правительства стран Европейского Союза не вправе требовать печати на упаковке состава продуктов питания, продаваемых в странах-членах, на национальных языках, в Le Monde появилась гневная статья с разоблачением этого коварного маневра «англоязычной партии в Европе» и «запрограммированной гегемонии англо-американского». По мнению автора статьи, французы со своей «культурной исключительностью», называемой теперь «самобытностью», должны нанести ответный удар. Переиначивая Маркса, он провозгласил воинственный лозунг: «Культурные и языковые меньшинства всех стран, соединяйтесь!» Здесь имеет место прекрасный пример универсализации национальной дилеммы. Французы стали меньшинством, находящимся под угрозой исчезновения, поэтому они будут выражать мнение всех таких меньшинств.

 

Невозможно до конца понять позицию Франции в кризисе Запада начала XXI века, не осознав в полной мере этой травмы утраты центрального положения в политике и культуре в мире, в Европе и даже в Европейском Союзе. Голлистский министр иностранных дел Франции Доминик де Виллепен выразил евроголлистское неприятие американской политики во время выступления «…в этом храме — Организации Объединенных Наций» (т. е. на заседании Совета Безопасности ООН в Нью-Йорке) 14 февраля 2003 года. Явно намекая на пренебрежительное высказывание Дональда Рамсфелда о «старой Европе», он заключил: «Сегодня перед Советом выступает древняя страна — Франция, с древнего континента — Европы, страна, познавшая войну, оккупацию и варварство». Это заявление многонациональная аудитория встретила аплодисментами.

 

Должно быть, это был волнующий момент для де Виллепена, 49-летнего профессионального дипломата и писателя, недавно опубликовавшего 823-страничную книгу под названием «Гимн похитителям огня», посвященную яркой, хотя и фатальной роли французского поэта в недоброжелательном мире. Годом ранее Доминик де Виллепен написал «Крик горгульи», громкий призыв к Франции избежать «соблазна сдаться, который угрожает нации, страдающей от апатии». «Для многих людей за границей», — писал он, — «похороны Франции уже состоялись!» А еще раньше он опубликовал книгу, столь же витиеватым языком превозносившую последнюю героическую и изначально обреченную на неудачу попытку Наполеона вернуть власть, которая завершилась битвой при Ватерлоо.

 

Было бы абсурдно утверждать, что все его соратники склонны к такой своеобразной политической эстетике блистательного, хотя и бесполезного сопротивления, не говоря уже о том, чтобы все евроголлисты страдали от французских национальных комплексов. Но евроголлизм невозможно представить без вклада французских голлистов, и американцы не ошибаются, считая Францию политическим лидером Европы как не-Америки.

Германские чувства

Франция — лидер, но несогласие по Ираку выразила именно Германия. Без германского участия ни о какой оси Париж—Берлин—Москва в 2003 году не могло быть и речи. В своем противостоянии Америке Франция продолжала внешнеполитическую традицию своей Пятой республики, тогда как Германия резко прервала внешнеполитическую традицию своей Федеративной Республики. Немецкие голлисты существовали уже в 1960-х годах, но золотое правило западно-германской внешней политики всегда состояло в том, чтобы быть как можно ближе и к Парижу, и к Вашингтону. Это означало, что германская позиция представляла собой нечто среднее между французской и британской позициями. Помня о том, что американская поддержка была жизненно важна для Федеративной Республики и Западного Берлина во время «холодной войны», Конрад Аденауэр никогда не выражал поддержки действиям де Голля, направленным против Соединенных Штатов. Все федеральные канцлеры после Аденауэра придерживались этого курса. В благодарность Америке, которая, в отличие от Великобритании и Франции, без малейших колебаний поддержала объединение Германии, Гельмут Коль и — поначалу — Герхард Шредер и дальше следовали этой традиции. Она также пользовалась широкой популярностью внутри страны. По данным опроса, проведенного в 1995 году, 50 процентов респондентов считали Соединенные Штаты лучшим другом Германии.

 

Пришедший к власти в 1998 году канцлер Шредер считал объединенную Германию «нормальным» зрелым европейским национальным государством, а не историческим недоразумением, и потому она должна вести себя соответствующим образом. Эта новая «нормальность» означала, что он мог отправлять германские войска для оказания помощи в установлении мира и обеспечении свободы в Косово и играть ведущую роль в восстановлении Афганистана после свержения Талибана. Кроме того, это также означало, что время от времени Шредер мог сказать «нет» Соединенным Штатам. Его «нет» по Ираку было сказано очень грязно. Весной и в начале лета 2002 года он частным образом дал понять президенту Бушу, что Германия не будет открыто выступать против «действий» в Ираке. Затем, столкнувшись с перспективой поражения на выборах, Шредер внезапно разразился гневной речью против всякой войны в Ираке вопреки уверениям, что не станет возмущаться и скажет «да», каким бы ни было решение Буша. Буш почувствовал, что его предали. Затем Германии был оказан холодный прием в Вашингтоне, немыслимый во времена «холодной войны» и глубоко задевший германского канцлера. Обиды следовали одна за другой.

 

Из этого можно извлечь как минимум два урока. Первый связан с опасностью политического оппортунизма в духе Шредера, который делает возможным даже отказ от основных принципов внешней политики государства ради переизбрания. Второй наглядно демонстрирует неосмотрительность выстраивания отношений между крупными государствами на основе личных отношений двух упрямых мужчин среднего возраста.

 

Но важно понять особые немецкие чувства, к которым обращался Шредер и благодаря которым, по крайней мере в какой-то степени, он и его коллеги остались у власти. Американские наблюдатели сразу начинают отыскивать антиамериканизм. Конечно, Германия, как и любая другая европейская страна, не может обойтись без некоторой доли антиамериканизма. «В американском народе нас не устраивает прежде всего его полное бескультурье», — говорилось в заявлении для печати германского правительства в 1942 году. Подписано оно было Адольфом Гитлером. Вследствие неприятия неверно понятой немецкой культуры и американской оккупации и поддержки Западная Германия после 1945 года стала одним из наиболее американизированных и проамерикански настроенных обществ в Европе. Американскому «наместнику» в Германии, генералу Люциусу Д. Клею приписываются слова: «Немцы могут делать плохих немцев, но — черт побери! — они делают хороших американцев!»

 

В западноберлинском аэропорту «Тегель» стоит указатель: «До Лос-Анджелеса 9684 километра». Стрелка любезно указывает в правильном направлении. В ментальной географии западных немцев Лос-Анджелес оказывался ближе Лейпцига, а Атлантический океан уже Одера. Однако протестующее поколение 1968 года, мягко говоря, весьма критично относилось к американскому империализму, что отчасти было вызвано чрезмерным и даже рабским, по мнению представителей этого поколения, проамериканизмом их родителей, которых они также обвиняли в соучастии в преступлениях нацизма. Герхард Шредер и его министр иностранных дел Йошка Фишер принадлежат к этому немецкому поколению 1968 года. И это важно. Но не менее важны и два других источника таких настроений.

 

Прежде всего, немцы испытывают намного более глубокую и сильную неприязнь к любым войнам, чем британцы и французы. В 2002—2003 годах страна прошла через напряженный этап коллективных «покрывающих воспоминаний», касающихся, в особенности, ужасов бомбардировок немецких городов во время Второй мировой войны, которым были посвящены телевизионные передачи и книги. Мы должны сделать все, чтобы избежать войны с Ираком, говорил министр обороны Германии во время дискуссии на телевидении в феврале 2003 года, «потому что в ней погибнут миллионы невинных людей». Миллионы? Франция выступала против «американской войны» в основном из-за Америки; Германия выступала против в равной степени из-за войны и из-за Америки.

 

Вторым источником разочарования немцев стала неоправданная надежда, что Америка будет относиться к их стране как к зрелому государству. Франция с 1945 года пыталась восстановить свой статус великой державы, но она хотя бы была полностью суверенной страной — или, если ее суверенитет и был ограничен, то по доброй воле и в обмен на большее влияние. Германия, напротив, до 1990 года была разделенной страной, ее суверенитет был ограничен соглашением, ее бывшая и будущая столица была разделена бетонной стеной на сектора, которыми управляли советская, американская, британская и французская военные администрации. Ее «нормальность» как суверенного национального государства была совершенно новой и неестественной. Немцы ожидали, что с ними будут разговаривать как с серьезными партнерами, как обещал президент Джордж Буш-старший в 1989 году. И им не нравится, как с ними обращается его сын. Фразы, наподобие «не колония», «не относиться как к прислуге» и «необходимость независимости», повторяются в немецких спорах вновь и вновь.

 

Полагаю, что, помимо политического оппортунизма, в случае Шредера основное ощущение было именно таким. Чего нельзя сказать о министре иностранных дел Германии Йошке Фишере. Я хорошо помню свою беседу с Фишером летом 2003 года. Мы встретились в одном из кафе в центре Берлина. Он был одет не в одну из своих официальных троек, а в футболку, джинсы и кроссовки — американскую «униформу». Фишер говорил здравые и зрелые вещи о преодолении отчуждения на Западе. Он иллюстрировал свои слова об устойчивом промежуточном положении Германии между Францией и Британией при помощи двух стаканов и кусочка сахара на столике в кафе: ближе к Лондону по одним вопросам, ближе к Парижу — по другим.

 

В обозримом будущем, заметил он, Европа будет колебаться между голлизмом Парижа и атлантизмом Лондона. Рассуждения о Соединенных Штатах развивались в духе «мы — одна семья». Но затем, когда я настоял на том, чтобы он подробнее рассказал о сложных отношениях его правительства с администрацией Буша в Вашингтоне, он заговорщически пододвинулся ко мне и тихонько спросил: «Не хотим ли мы устроить “Бостонское чаепитие”?» Конечно, это была шутка. Возможно, он намекал мне, англичанину, на излишне подобострастную близость Блэра к Бушу. «Бостонское чаепитие», добавил он, оказалось благом и для Британии, и для Америки. Тем не менее, было удивительно, что министр иностранных дел Германии говорит такое. Явно имелось в виду, что Европа (или кто еще могут быть этими «нами»?) была в каком-то смысле колонией Соединенных Штатов. Когда мой собеседник собрался уходить, он дополнил свою полностью американскую униформу, надев черную бейсболку с надписью “American eagle”. «Кстати», — улыбнулся он, — «купил я ее в Бостоне».

 

Лидер оппозиционных христианских демократов Анджела Меркель использовала материнскую метафору для описания этих германских чувств. По ее словам, своими постоянными разговорами о независимости шредеровская Германия напоминает тринадцатилетнего подростка, переживающего переходный возраст и бунтующего против американского папаши. Такие чувства сильны и разделяются многими. В сочетании с неприятием войны как таковой, враждебностью к Бушу как стереотипному техасскому ковбою и весьма обоснованным скептицизмом относительно действительных причин военных действий по свержению Саддама Хусейна, они заставили германское общественное мнение склониться в пользу Европы. Число людей, считающих, что Америка — лучший друг Германии, сократилось с 50% в 1995 году до 11% в марте 2003 года. Число людей, придерживающихся мнения, что Франция является наиболее подходящим партнером для Германии, выросло с 23% в 1996 году до 56% в 2003 году. В ходе другого опроса людям был задан вопрос о том, что важнее для интересов их страны — Европейский Союз или Соединенные Штаты? Летом 2002 года около 20% немцев назвали Соединенные Штаты и 55% — ЕС; через год почти 6% немцев назвали Соединенные Штаты и 81% — ЕС.

 

Было бы преждевременно на основании этих поразительных результатов делать вывод об окончательном переходе Германии от атлантизма к голлизму. Они свидетельствуют о высокой переменчивости общественного мнения в основной европейской державе. И хотя Тони Блэру может нравиться считать роль Британии ключевой, на самом деле главную роль в Европе играет Германия.

Европа лучше Америки?

Мы можем рассмотреть различные переплетения мотивов, скажем, у Италии, Испании, Греции или Нидерландов, и всякий раз они будут разными. Но, возможно, сказанного мною достаточно, чтобы понять, почему европейские политические интеллектуалы и интеллектуальные политики так горячо отстаивали представление о Европе как о не-Америке на рубеже этого столетия. Теперь нам необходимо сделать шаг назад и спросить: верно ли утверждение о цивилизационном отличии Европы от Америки? И многие ли европейцы признают его достаточным основанием для создания жизнеспособной политической идентичности? Ответы на эти два вопроса никак не пересекаются. Что-то может быть верным, но при этом не признаваться таковым, или признаваться, но не быть верным. Большинство национальных идентичностей в значительной степени соответствуют последнему описанию. Нация, как кто-то сказал, — это группа людей, объединяемых общей неприязнью со стороны соседей и имеющих общие заблуждения относительно своего прошлого.

 

Начнем с вопроса: «Верно ли оно?» Утверждается, что Европа (а) отличается от Соединенных Штатов и (2) лучше их. По сути, утверждение отличия означает, что европейские страны имеют нечто общее и очень важное, что отличает их — всех вместе — от Соединенных Штатов. Или, перефразируя этот вопрос: имеют ли европейцы больше общего друг с другом, чем с американцами? Как, помимо личных впечатлений, мы можем оценить существенное отличие между такими большими совокупностями отдельных людей? Лучшее, что могут предложить ученые, — это рассмотреть во времени политику государств или объединений государств, экономическую и социальную статистику и опросы общественного мнения, чтобы попытаться — с определенными оговорками — понять соответствующие установки и основополагающие ценности.

 

Наиболее заметные отличия между Европой и Америкой связаны с шестью вещами: религией, ролью государства, неравенством, окружающей средой, национальным суверенитетом и — последним по порядку, но не по значению, — владением огнестрельным оружием и смертной казнью за его использование. Американцы в целом намного религиозней европейцев. Подтверждением этому служат поразительные результаты недавних опросов общественного мнения: по словам 83% американцев, Бог занимает важное или очень важное место в их жизни, в отличие от 49% европейцев; 47% американцев заявили, что посещают церковь по крайней мере раз в неделю, в отличие от менее чем 20% европейцев. Четверо из пяти американцев верят в жизнь после смерти, и каждый третий считает, что Библия — это «действительно слово Божье». Америка является удивительным исключением: она единственная в мире одновременно богатая и религиозная страна.

 

Американцы, в целом, считают, что правительство должно предоставить им свободу заниматься своими делами, тогда как европейцы полагают, что правительство должно гарантировать отсутствие нуждающихся. Соответственно, американцы считают, что успехи и неудачи человека в большей степени зависят от его собственных усилий. Поэтому «государство всеобщего благосостояния» в Европе развито лучше, чем в Соединенных Штатах. Бремя федеральных налогов составляет в Соединенных Штатах около 30%, тогда как налоговое бремя для пятнадцати стран — членов Европейского Союза в 2003 году в среднем составляло примерно 40%.

 

Неравенство, если рассматривать его с точки зрения распределения богатства, в Америке сильнее, чем в большинстве европейских стран. Наиболее богатые 10% населения зарабатывают примерно в 6 раз больше наиболее бедных 10%; в Германии и во Франции такое соотношение составляет примерно 3 : 1. Также в Соединенных Штатах наиболее велика доля населения, пребывающего в длительной бедности. Между тем, они гордятся примерно тремя миллионами миллионеров. В руках 1% богатейшего населения находится почти 2/5 богатства страны. Поэтому американский средний класс занимает промежуточное положение между хронически бедным низшим классом и сверхбогатым высшим классом. Как мы уже видели, Америка также отличается от других развитых стран отсутствием жестких ограничений на загрязнение окружающей среды, что является следствием особого «американского образа жизни».

 

Большинство американцев настроено более патриотично, чем большинство европейцев. Еще до подъема патриотических настроений, вызванного нападениями 11 сентября, 72% американцев говорили о том, что они «очень гордятся» своей страной, по сравнению с примерно 49% британцев и 40% немцев. Многие американцы, в отличие от большинства европейцев, также владеют огнестрельным оружием. На каждые десять американцев приходится примерно девять единиц огнестрельного оружия по сравнению с менее чем тремя единицами, которые приходятся на каждые десять европейцев. Показатели убийств в Соединенных Штатах почти вчетверо превышают соответствующие показатели в Британии, Франции и Германии, притом, что многие европейцы считают смертную казнь варварским средством устрашения.

 

Так что приведенные Хабермасом отличия между Европой и Америкой имеют под собой определенные основания. По другую сторону Атлантики американский социолог Сеймур Мартин Липсет связал такие отличия с «американской исключительностью». Тем не менее, на таких суммарных показателях дело не заканчивается. Начнем с того, о какой Европе идет речь? Хабермасовский образ Европы сразу же был назван еще одним ведущим немецким политическим мыслителем Ральфом Дарендорфом ностальгическим воспоминанием о старой Западной Германии, существовавшей до объединения. Обобщения Хабермаса в определенной степени применимы к изначальным шести странам-членам Европейского Сообщества, но даже в Европейском Союзе, состоявшем на момент написания Хабермасом его обращения из пятнадцати стран-членов, и, конечно, в сегодняшнем Европейском Союзе различия между европейскими странами очень велики.

 

К примеру, нельзя всерьез говорить о существовании общеевропейской модели демократического капитализма. В фундаментальном академическом сравнительном исследовании «Разновидности капитализма» выделяются два основных типа капиталистической экономики: либеральная рыночная экономика и социальная рыночная экономика. Согласно этому исследованию, Британия, Ирландия и Америка относятся к либеральным рыночным экономикам, а Германия, Бельгия, Нидерланды и Скандинавские страны — к социальным рыночным экономикам. Авторы отмечают, что Франция, Италия, Испания, Португалия и Греция занимают «более двусмысленное положение», возможно, образуя «еще один тип капитализма, описываемый иногда как “средиземноморский”, отличительными особенностями которого являются крупный сельскохозяйственный сектор и серьезное государственное вмешательство в недавнем прошлом». Во всех странах имеются различия в рынках труда и социальной политике. Налоговое бремя в Швеции составляет более 50% ВВП, тогда как в Британии этот показатель не достигает и 38%.

 

Так что в пятнадцати странах-членах ЕС существует три разновидности капитализма. И здесь еще не рассматриваются новые капиталистические экономики Центральной и Восточной Европы, опять-таки очень разные, которые теперь вошли в ЕС, не говоря уже о тех европейских странах — таких, как Украина, — которые стремятся стать членами ЕС, не будучи даже капиталистическими демократиями. На чью жизнь больше похожа жизнь гамбургского юриста — на жизнь юриста в Киеве или в Бостоне? Конечно, в Бостоне. То же касается учителей, сантехников и водителей автобусов. Подобно нациестроителям прошлого, Хабермас и другие приписывают совершенно различным человеческим обществам общие черты, которые еще не существуют, в надежде на то, что это поможет возникновению таких общих черт. «Европейская модель» представляет собой такое предписание, выдаваемое за описание.

 

Даже по показателям, которые кажутся явно подтверждающими существование трансатлантической пропасти, различия в большой Европе могут быть весьма значительными. Возьмем, к примеру, патриотизм. Три четверти населения Ирландии говорят, что они «очень гордятся» своей страной — больше, чем в Соединенных Штатах. Поляки почти также горды, и лишь пятая часть голландцев признается в существовании у них таких старомодных чувств. Или возьмем религию: людей, говорящих о том, что вера в Бога необходима для того, чтобы быть добродетельным, среди украинцев больше, чем среди американцев, и с этим согласно почти 84% турок, хотя большинство из них понимают под богом Аллаха. Даже между Францией и Германией имеется существенное различие по этому вопросу: с приведенным утверждением согласны 33% немцев против примерно 13% французов. Хабермас говорит, что невозможно представить, чтобы в Европе президент начинал свои ежедневные служебные дела с публичной молитвы, но именно так начинается рабочий день в британском парламенте. В Соединенных Штатах никогда не было государственной церкви, в Британии она есть, а в прогрессивном шведском государстве всеобщего благосостояния лютеранская церковь перестала быть государственной только в 2000 году. Европейские общества в целом менее религиозны, и разрыв между религией и политикой в Европе становится шире, тогда как в Америке он сужается. Тем не менее, христианское прошлое по-прежнему оказывает существенное влияние на самоопределение Европы.

 

Обобщения относительно Америки могут показаться более обоснованными. Но и здесь мы сталкивается с определенными трудностями. Существует старая шутка из тех времен, когда европейские диктатуры — правые и левые — имели обыкновение заявлять о 99% голосов «за» при 99%-й явке: «Почему же я встречал только 1%?» Многие европейцы испытывают такое чувство при попытке сравнить свой собственный опыт общения с американцами с результатами голосования. Почему? Возможно потому, что они проводят свое время на более либеральных восточном и западном побережьях, а не на консервативном Среднем Западе и Юге.

 

На самом деле результаты голосования демонстрируют устойчивые и глубокие различия между этими двумя Америками, называемыми — довольно непривычно для европейского уха — «синей Америкой» и «красной Америкой». Если рассматривать «синюю» и «красную» Америку подробнее, то «синяя» Америка зачастую оказывается европейским оттенком розового. По ряду ключевых социальных проблем американские демократы, по-видимому, ближе к европейцам, чем к республиканцам.

 

Распространенность огнестрельного оружия составляет реальное отличие между Америкой и Европой, если исключить европейский «Дикий Запад»: Балканы и сегодняшнюю Восточную Европу (Украину, Беларусь, Молдову), где огнестрельное оружие по-прежнему встречается довольно часто. Существует соблазн переноса этого внутреннего американского явления на внешнюю политику: ковбои у себя, ковбои за рубежом. Американский сатирик Майкл Мур очень четко провел такую параллель в своем фильме «Боулинг для Колумбины», образно связав стрельбу в средней школе «Колумбина» с бомбардировкой Сербии клинтоновской администрацией. Несколько более серьезный вариант этой идеи отстаивает Роберт Кейган: американцы по-прежнему готовы использовать военную силу в опасном «гоббсовском» мире.

 

В период после окончания Вьетнамской войны и до террористических нападений 11 сентября 2001 года Франция и Британия с большей готовностью посылали своих солдат для участия в опасных боевых действиях, чем Соединенные Штаты. Именно Тони Блэр убедил американского президента развернуть наземные войска в Косово, а французские войска неоднократно принимали участие в конфликтах на территории Африки. Американцев шокировал вид цинковых гробов с телами своих парней. В этом отношении британцы и французы, две крупнейшие военные державы Европы, намного большие «марсиане», чем американцы. После 11 сентября многие американцы почувствовали, что их страна находится под угрозой, поэтому большинство поддержало войны и в Афганистане, и в Ираке. Насколько устойчивой окажется такая смена установок — покажет время. 15 февраля 2003 года — в день рождения «европейской нации» — примерно 200 тысяч человек в Сан-Франциско и 100 тысяч в Нью-Йорке вышли на улицы в знак протеста против намечавшейся президентом Бушем войны в Ираке. Видимо, они тоже стали европейцами?

 

Около 200 тысяч человек также вышли на демонстрации в Сиднее, что еще более осложняет проблему проведения различия между Европой и Америкой. Как насчет других развитых капиталистических демократий? Разве они не бьются над теми же проблемами балансирования между созданием богатств и распределением, предприимчивостью индивида и сплоченностью общества? Разве они не сталкиваются с теми же сложными дилеммами войны и мира? Австралийское правительство, например, отправило войска для участия в войне в Ираке, но только половина населения высказалась в поддержку этого решения. Если дополнить картину Австралией, Канадой, Японией и другими развитыми странами Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), то Америка и Европа перестанут казаться двумя различными и обособленными мирами.

 

Канада, Австралия и Новая Зеландия, будучи либеральными рыночными экономиками, присоединятся к Америке, Британии и Ирландии. В экономике англоязычный мир — эмпирическая реальность. Между тем, Япония, как страна с социальной рыночной экономикой, присоединится к Германии, а Турция, являясь средиземноморской рыночной экономикой, — к Франции и Испании. Что касается государства всеобщего благосостояния, то Канада и Австралия занимают промежуточное положение между Америкой и континентальной Европой вместе с Британией. Америка — это, по выражению Сеймура Мартина Липсета, «белая ворона» среди государств всеобщего благосостояния развитого мира. Но даже здесь различия не настолько сильны, как полагают многие европейцы.

 

Взять, к примеру, здравоохранение. В действительности Америка тратит на здравоохранение большую часть своего ВВП, чем любая европейская страна — 13,9% в 2001 году. Наиболее близкой по этому показателю европейской страной была Швейцария с 10,9%, тогда как Британия тратила только 7,6%. Да, львиная доля здесь приходится на частное здравоохранение для тех американцев, которые в состоянии себе это позволить. Но примечательно, что показатели государственных расходов на здравоохранение в Британии и Соединенных Штатах почти одинаковые: 6,2% ВВП. На одну только американскую государственную программу бесплатной медицинской помощи для 40 миллионов бедных американцев тратится больше, чем на пресловутую британскую государственную службу здравоохранения, охватывающую все 60-миллионное население страны. Конечно, тратятся эти средства неправильно: если бы я был старым, бедным и больным, то я предпочел бы жить в Британии. Тем не менее, за исключением своих худших городских трущоб, Америка — это вовсе не примитивные капиталистические джунгли, рисуемые европейским воображением, где люди, подобно раненым животным, уползают умирать в грязные лачуги.

 

К тому же, американские приоритеты в расходовании государственных средств не так сильно отличаются от приоритетов европейских государств всеобщего благосостояния, как можно было бы подумать. Бюджет Соединенных Штатов делится на две части — национальную оборону и социальную сферу, которая включает образование, воспитание, занятость, социальное обеспечение и здравоохранение — короче говоря, «социальные» функции государства в широком смысле этого слова. Любопытно рассмотреть изменение соотношения между этими частями за последние шестьдесят лет. В 1945 году 89% бюджета приходилось на оборону, а 2% — на социальные нужды (остальные средства распределялись по другим статьям бюджета). В конце 1970-х годов Америка также тратила на национальную оборону больше, чем на здравоохранение. Однако в конце «холодной войны» этот показатель составлял примерно 24 : 49 (оборона : социальные нужды), а на последнем году пребывания у власти администрации Клинтона упал до 16 : 62. Несмотря на огромные военные расходы, при Джордже Буше-младшем в 2004 году этот показатель составил 20 : 65. По мере старения страны и выхода на пенсию представителей поколения «бэби-бума», доля социальных расходов возрастет либо система обанкротится. Точно так же обстоит дело и в Европе.

 

Мне могут возразить: «А как насчет основополагающих ценностей, которые определяют весь европейский подход? Разве в них нет отличий?» Измерение ценностей — коварная вещь, и существует группа профессиональных специалистов и аналитиков по проведению опросов общественного мнения, которая потратила более двадцати лет, пытаясь разобраться в этом. Объединив и перепроверив ответы более 120 тысяч человек в 81 стране в последнем цикле «Мирового исследования ценностей», Рональд Инглхарт составил культурную карту мира, построенную по двум основным осям.

 

 

 

 

 

На ней нет единой и сплоченной Европы, противостоящей Америке. Вместо этого Инглхарт выделяет различные, хотя и соприкасающиеся друг с другом объединения стран католической Европы, протестантской Европы, англоязычных и бывших коммунистических стран. На карте ценностей у Инглхарта Франция ближе к Австралии, чем к Швеции, не говоря уже о Болгарии. Конечно, можно спорить о методологии и отборе критериев. Но если мы попытаемся построить европейскую идентичность, скажем, вокруг цвета волос или овощей, то заметим, что никакого особого европейского цвета волос или овоща не существует. Почему же с ценностями дело должно обстоять иначе?

 

Евроголлисты утверждают, что Европа не просто отличается, а что она лучше. (Трудно построить европейский патриотизм вокруг идеи того, что Европа хуже.) В каком отношении это так? Экономические историки не находят явного подтверждения того, что один из существующих вариантов капитализма лучше другого по долгосрочным экономическим показателям. У различных моделей имеются свои достоинства и недостатки. Например, при либеральной рыночной экономике больше людей занимаются оплачиваемым трудом, тогда как при социальной рыночной экономике менее велики различия в доходах и больше пособия по безработице. Но что лучше — иметь плохо оплачиваемую работу, как в Америке, или, как в Германии, несколько лучше оплачиваемую продолжительную безработицу? Что сильнее подрывает человеческий дух — вопрос спорный. В конце концов, в Европейском Союзе есть своя хартия прав, которая включает «право на труд».

 

В США вас могут грубо уволить, но вас также могут легко взять на работу. Американцы работают все больше и больше; большинство европейцев работает все меньше и меньше. В 1999 году немцы работали в среднем лишь около 1500 часов в год по сравнению с примерно 2000 часов у американцев. В Соединенных Штатах работают почти три четверти трудоспособного населения по сравнению менее чем с двумя третями немцев и французов. (Британцы, опять-таки, занимают промежуточное положение с примерно 1700 часами рабочего времени в среднем в год и более чем 70% занятостью трудоспособного населения.) Однако европейцы, которым посчастливилось получить работу, обычно имеют более высокий гарантированный минимум заработной платы и более высокие гарантии занятости. Это и есть так называемая «социальная» Европа — и таков ее выбор. В средиземноморских обществах остается значительно больше времени на другие приятные вещи — семью, друзей, еду, отдых, la dolce vita. Однако все это обходится дорогой ценой — продолжительной безработицей, включая непропорционально большое число молодых людей из мусульманских иммигрантских общин Европы.

 

Америка тратит намного больше Европы на научно-исследовательские и опытно-конструкторские разработки: не только военные, но и медицинские. Так что американцы разрабатывают самые новые и передовые способы не только отнятия человеческой жизни, но и ее сохранения и исцеления. В Скандинавии превосходное начальное образование, но среднее образование лучше в Америке — и в этом нет ничего удивительного, поскольку Соединенные Штаты тратят на него 2,7% своего ВВП по сравнению с 1% в Британии и Германии. Европейцы могут и дальше считать себя «интеллектуальным и моральным полюсом», но ведущие американские университеты являются лучшими в мире. Европейцы перераспределяют больше денег в пользу бедных посредством государства, но американцы тратят намного больше на частную благотворительность.

 

Многие европейские общества, особенно Британия и Франция, по-прежнему страдают от классовых трений, тогда как в американском обществе сохраняются расовые конфликты — наследие рабства. С другой стороны, Америка создает лучшие условия для новых иммигрантов. Как известно, германское правительство предложило 20 тысячам индийских специалистов в области информационных технологий вид на жительство в Германии, но индусы предпочли Силиконовую долину. Сравнение результатов опросов показывает, что американцы более благожелательно относятся к своим этническим меньшинствам, чем европейцы. Как же тогда Европа справится с огромным притоком мусульманских иммигрантов? Может ли она научиться чему-то у Америки?

 

Все, что мне удалось изложить здесь, неизбежно составляет лишь малую часть примеров, позволяющих усомниться в предрассудках и сконструированных отличиях между Европой и Америкой. И большинство из нас может дополнить эти более или менее научные данные собственными личными впечатлениями о Европе и Америке, европейцах и американцах. В конечном счете, мы можем извлечь из этого запутанного клубка утверждений и фактов два альтернативных вывода:

 

(1) Америка и Европа — это две различные, полностью противоположные цивилизации, и одна из них лучше другой. (На место «одной» можно подставить Европу или Америку — кому что по вкусу.)

 

(2) Америка и большинство различных стран Европы принадлежат к широкой семье развитых либеральных демократий. В одних отношениях лучше Америка, в других — Европа.

 

Второе утверждение менее живо и интересно, но при всем своем занудстве оно верно.

Евроатлантизм

Конечно, европейцы могут верить в цивилизационное отличие и моральное превосходство, даже если ничего такого не существует. В ходе опроса, проведенного летом 2003 года, 79% европейцев заявили, что, по их мнению, у европейцев и американцев различные «социальные и культурные ценности». Независимо от того, основано такое убеждение на фактах или нет, оно само по себе является важным фактом. Тем не менее, опросы рисуют более противоречивую и переменчивую картину, чем приведенные впечатляющие данные; и опросы, подобно рентгеновским лучам, фиксируют только черно-белую часть сложной реальности. Реальность состоит в том, что среди европейцев существуют глубокие разногласия по поводу Соединенных Штатов и отношения к ним. Такие разногласия раздирают политические партии, социальные классы и интеллектуальные круги; они также терзают умы и сердца простых людей. Многие европейцы, подобно Фаусту Гете, могли бы воскликнуть, что две души борются в их беспокойной груди.

 

В действительности, европейцы тратят больше времени на разговоры об Америке, чем на разговоры о Европе. Предполагалось, что Конвент «Будущее Европы», созванный во время иракского кризиса для разработки проекта европейской конституции, вызовет общеевропейские политические дебаты. Юрген Хабермас надеялся, что жаркое обсуждение европейцами конституции будет способствовать созданию европейской публичной сферы. Возможно, это даже должно было привести к зарождению европейской нации. Вместо этого большинство европейцев потратило год работы Конвента на обсуждение американской политики и войны в Ираке. Президентом, о котором рассуждали они, был не предлагаемый президент Европы, а президент Соединенных Штатов. Как мы уже видели, Хабермас и сам завершил поиск интеркоммуникативной идентичности Европы не спором о конституции, а выступлением против бушевской войны и американского «Другого». Отношение к Соединенным Штатам служит определяющей чертой политической идентичности не только в Британии. Как и все европейцы, мы можем говорить: скажи мне, какова твоя Америка, и я скажу, кто ты.

 

Обычно даже описания собственных разногласий европейцы заимствуют у Америки. 22 января 2003 года, когда парламенты Франции и Германии собрались в Версале для того, чтобы подтвердить особые отношения между своими странами, министра обороны Соединенных Штатов Дональда Рамсфелда на пресс-конференции попросили высказаться о нежелании европейцев присоединиться к войне против Ирака. «Вы считаете Европой Германию и Францию», — ответил он. — «А я нет. Я считаю их старой Европой». Центр притяжения НАТО в Европе сместился на восток, сказал Рамсфелд, и в Европе есть много других стран, которые «с Соединенными Штатами», а не с Францией и Германией. Восемь дней спустя в The Wall Street Journal Europe появилась статья, и многие европейские газеты, по-видимому, согласились с изложенной в ней точкой зрения. Подписанное лидерами восьми европейских государств — Испании, Великобритании, Италии, Дании, Португалии, Польши, Венгрии и Чехии — так называемое «Письмо восьми» было не «присягой на верность Бушу», как утверждал Хабермас, а более общим подтверждением западной общности ценностей и трансатлантической солидарности в войне с терроризмом. Вскоре после закулисного обсуждения отстаиваемого Америкой проекта расширения НАТО, лидеры десяти стран Центральной и Восточной Европы, подавших заявку на вступление в НАТО («Вильнюсская десятка»), подписали открытое письмо с еще более явной поддержкой Соединенных Штатов.

 

Европейцы, одержимо обсуждавшие две американские идеи — «конца истории» и «столкновения цивилизаций», а затем ухватившиеся за статью Роберта Кейгана с описанием собственной ускользающей идентичности, теперь кудахчут о «старой» и «новой» Европе в тысячах выступлений на конференциях, словно Дональд Рамсфелд — это кто-то вроде Мишле, Гиббона или Ранке, чтобы авторитетно рассуждать о глубоких противоречиях европейской истории. (Неужели европейцы не могут самостоятельно осмыслить происходящие перемены? Или политическая гегемония неизбежно сопровождается интеллектуальной?) Такое внимание к грубому рамсфелдовскому различению оправдано лишь в той степени, в какой его комментарий отражает попытку части администрации Буша «разделять и властвовать» в Европе.

 

В аналитическом отношении противопоставление «старой» и «новой» Европы смехотворно. Польшу, Испанию и Великобританию трудно назвать «новыми». Когда Доминик де Виллепен критиковал американскую политику на заседании Совета Безопасности ООН от имени своей «старой страны» и континента, британский министр иностранных дел Джек Стро ответил, что он тоже прибыл из весьма древней страны, «основанной в 1066 году французами». Проведенное Рамсфелдом различие основывалось на том, что одни европейские страны единодушно поддержали Америку, а другие выступили резко против нее. Это совершенно неверно. Во всех этих странах, судя по опросам, большинство выступало решительно против рамсфелдовской войны. Мнения политиков и интеллектуалов также разделились, и даже правительства мучились сомнениями. Тони Блэра и Хосе-Марию Аснара можно обвинять в развязывании войны в Ираке, чего нельзя сказать о многих их коллегах по кабинету министров. Итальянский премьер-министр Сильвио Берлускони сказал Бушу, что он считает войну опрометчивым шагом, но подтвердил, что поддержит ее из солидарности с Соединенными Штатами. Смена правительств в Италии или Испании могла привести к резкой перемене позиций; смена позиций могла произойти и в Германии, правда, в другом направлении.

 

Одному разнородному множеству, названному мной евроголлистами, противостоит другое разнородное множество, которое можно назвать евроатлантистами. Британия — традиционный оплот атлантизма, но и она расколота на тех, кто отвергают европейскую сторону блэровского проекта наведения мостов, тех, кто отвергают американскую сторону, и тех немногих, кто отвергают обе стороны. Раскол есть и в Испании с Португалией. Обе страны имеют свою историю атлантизма. Они более тесно связаны с испано- и португалоговорящей Латинской Америкой, хотя Северная Америка также становится все более испаноговорящей. Однако испанские правые до сих пор вспоминают, как американцы лишили Испанию остатков своей трансатлантической империи в конце XIX века; испанские левые не забыли о том, что Соединенные Штаты поддержали генерала Франко. Ирландия, если продолжить рассмотрение европейских стран атлантического круга, глубоко сознает свою связь с 34 миллионами американцев ирландского происхождения, но она также традиционно остается нейтральным государством, которое прочно отождествляет себя с римско-католической Европой и с Европейским Союзом, в котором ей удалось добиться такого процветания.

 

Безоговорочно на евроатлантистские позиции встали только новые демократические государства Центральной и Восточной Европы и особенно крупнейшее из них — Польша. Польша, как и Ирландия, связана с Соединенными Штатами историей иммиграции. В Соединенных Штатах проживает почти 10 миллионов американцев польского происхождения и, в отличие от американцев немецкого происхождения, многие из них сохраняют тесные связи с родиной. Площадь Вудро Вильсона в Варшаве напоминает полякам о той роли, которую сыграла Америка в возрождении независимой Польши после Первой мировой войны. Несмотря на возмущение Польши американским (и британским) «предательством» в Ялте в 1945 году, большинство поляков благодарны Соединенным Штатам за помощь в освобождении от коммунизма в период «холодной войны». Во Франции и Германии студенческий протест 1968 года был направлен против собственных властей и Соединенных Штатов; в Польше студенческие демонстрации 1968 года были направлены против собственных властей и Советского Союза. Польское поколение 1968 года, позднее вступившее в движение «Солидарность», знало, насколько сильно американцы заботятся об освобождении их страны, из первых рук, из непосредственного опыта — визитов американских борцов за права человека, заявлений американских дипломатов, проявлений солидарности и денег на поддержку самиздата.

 

Из серой тягучей реальности военного положения и блочных бетонных домов американская мечта, какой она была показана в многочисленных вестернах, казалась еще более восхитительной, чем итальянцам или испанцам, также зачарованным ею. Иногда польская американофилия принимала крайние формы. Когда миллионы людей протестовали против развертывания в Западной Европе американских ракет «Круиз» и «Першинг», стены домов в Варшаве были исписаны граффити: «Я целую ваши “Першинги”!» Роман поляков с американской мечтой свободы и отваги прекрасно отразился в плакате, с которым «Солидарность» шла на первые более чем за сорок лет полусвободные выборы в стране. На нем был изображен Гэри Купер со значком «Солидарности» и надписью «“Солидарность” — ровно в полдень 4 июня 1989 года». Тот, кто придумал этот известный плакат, прекрасно знал, что намек на американский вестерн «Ровно в полдень» рядовому польскому избирателю объяснять не нужно.

 

После падения коммунизма Польша заявила о своем намерении вернуться в Европу, но ведущие экономические советники и горячие сторонники страны находились в Соединенных Штатах. Благодаря американской политике именно НАТО, а не Европейский Союз первой предложила Польше — вместе с Чехией и Венгрией — стать ее членом. Большинство новых демократий Центральной и Восточной Европы и, прежде всего, страны Балтии, по-прежнему ощущают угрозу со стороны нестабильной и обиженной России. По понятным причинам, они считают Соединенные Штаты наиболее действенным гарантом своей безопасности. Польша скорее купит американские, чем европейские истребители для своих вооруженных сил, поддержит администрацию Буша в споре по Ираку и даже согласится возглавить соответствующую зону оккупации в Ираке.

 

Для некоторых во Франции это служит окончательным подтверждением того, что Польша — единственная европейская страна, которая до сих пор проклинает Наполеона, — стала американской пятой колонной. Это еще одно глубокое заблуждение. Многие образованные поляки, подобно интеллектуалам из других стран Центральной и Восточной Европы, искренне верят в Европу, причем более горячо, чем большинство представителей Западной Европы. Чешский диссидент, ставший после освобождения Чехословакии министром иностранных дел этой страны, Джири Диенстбаер назвал свою книгу, написанную еще в те времена, когда он по политическим мотивам вынужден был работать кочегаром, «Мечты о Европе». Когда в 1980-х годах в эпоху «железного занавеса» я колесил по Европе, курсируя между тем, что называлось тогда Западной и Восточной Европой, то пришел к выводу, что в эпоху «холодной войны» Европа на самом деле была разделена на две половины: Запад, который был Европой, и Восток, который в нее верил. Эти истинно верующие, безусловно, были разочарованы холодным приемом, оказанным им Европейским Союзов: ведь от момента освобождения до вступления в него прошли долгие пятнадцать лет. Они полагали, что их примут в лоно семьи с распростертыми объятьями, но к ним отнеслись как к провинциальным кандидатам на вступление в престижный клуб метрополии. Вторая книга Диенстбаера, вышедшая десять лет спустя, называлась «От мечты к реальности».

 

Они по-прежнему уверены в том, что их будущее связано с Европой. Поэтому они верят и в Европу, и в Америку. Иными словами, они верят в Запад — ведь на протяжении почти целого столетия они не могли в полной мере ощутить свою принадлежность к нему. Освальд Шпенглер в своем «Закате Европы», опубликованном в 1918 году, описал гибель культуры, которую он пророчески назвал «западноевропейско-американской культурой». Во времена «холодной войны» эти страны были отделены от Запада «железным занавесом». И если немецкий или венгерский национализм был наиболее выраженным у меньшинств, проживавших за пределами национального государства, то западничество было наиболее заметным у исключенной периферии Запада, среди тех, кого чешский писатель Милан Кундера назвал «похищенным Западом». «Когда мы говорили о Западе», — вспоминает румынский философ и политик Андрей Плешу, — «нам никогда не приходило в голову, что... Западная Европа и Северная Америка существуют сами по себе».

 

И все же это не была слепая страсть. В работах Вацлава Гавела мы встречаем наиболее продуманные рассуждения об общих ценностях Европы и Америки. Именно Гавел и другие лидеры посткоммунистической Центральной и Восточной Европы ввели в начавшиеся после окончания «холодной войны» споры понятие «евроатлантический», зачастую используемое в несколько неуклюжем словосочетании «евроатлантические структуры». Насколько я могу судить, этот термин никогда прежде не использовался. На Западе говорили об «атлантическом альянсе», «трансатлантических отношениях» (понятие, которого не существовало до 1945 года) и «атлантическом сообществе», но приставка «евро-» имеет большое значение. Суть состоит в сочетании в равной мере европейского и американского. Никто не говорил о глубоком значении европейского проекта красноречивее Вацлава Гавела. В этом новом слове содержится идея нового равновесия.

 

В этом отношении лидеры стран Центральной и Восточной Европы был сторонниками Блэра задолго до самого Блэра. Когда у Европы начали возникать противоречия с Америкой, они мучились так же, как и британцы. Польский участник переговоров с Европейским Союзом Ян Кулаковский так описывал свои чувства: «Нас спрашивали: “Вы с Америкой или с Европой?” Это то же самое, что выбирать между матерью и отцом». Но сам блэровский отказ делать выбор в глазах по крайней мере некоторых голлистов был равнозначен выбору — неправильному выбору. После «Письма восьми» и заявления «вильнюсской десятки» президент Ширак гневно заявил, что эти страны показали, что они “pas très bien élevés” (не очень хорошо воспитаны) и что они «упустили хорошую возможность промолчать». Этот урок европейского этикета лишь разозлил жителей Центральной и Восточной Европы. Только французам позволено говорить от имени Европы? Поучения Ширака казались им новой разновидностью лозунга из оруэлловской «Фермы животных». Кто-то заново переписал лозунг над сараем, завещанный свиньей по кличке Наполеон: «Все европейцы равны, но некоторые равнее других».

 

Тем не менее, нам необходимо избегать чрезмерных упрощений. «Письмо восьми» подписал Гавел, но не чешский премьер-министр, а чешское общественное мнение было настроено резко протии войны в Ираке. Польские студенты присоединились к своим итальянским собратьям, участвовавшим в акциях протеста против глобализации. Высока вероятность того, что по мере более тесной интеграции этих стран в Европейский Союз их народы будут отождествлять себя с Европой, а не с Америкой.

 

Между тем, и у Ширака нашлись критики в своей стране. Он достиг опьяняющих высот личной популярности во время своих наполеоновских ста дней славного, хотя и тщетного сопротивления бушевской войне. Тем не менее, некоторые парижские интеллектуалы, традиционно придерживавшиеся антиамериканских убеждений, неожиданно начали критиковать его уверенность том, что он может говорить за всю Европу. «В то время как Европейский Союз разваливается на куски, а НАТО готова взорваться», — говорил философ Андре Глюксман, — «франко-германская парочка, мнящая себя “Европой”, говорит от лица 25 стран, а представляет всего-навсего лишь три (включая Бельгию). Исполнители дуэта забрасывают американцев обвинениями в высокомерии и односторонности, которые с легкостью можно перенаправить и в их адрес. Неужели в приступе безумства надо пилить сук, на котором мы все сидим? Неужели нет более продуктивного способа трудиться на благо союза европейских стран?» Позднее Глюксман написал полемическую книгу под названием «Запад против Запада». Появилось множество книг с названиями, наподобие «Падение Франции», «Замешательство Франции» и «Надменность Франции», резко критикующих высокомерие шираковского режима.

 

Бернар-Анри Леви, возможно, самый известных из ныне здравствующих парижских интеллектуалов, участвовал в Лондоне в дебатах по теме «Американская империя — сила во благо», отстаивая именно этот тезис. Являясь противником войны в Ираке, он, несмотря на это, заявил, что ему надоели обвинения Соединенных Штатов во всех мирских страданиях и что он сыт по горло антиамериканизмом, который, прибавил он, был ему, как французу, хорошо знаком, «потому что мы его и придумали». Два выдающихся французских исследователя опубликовали книги, посвященные анализу и критике французского антиамериканизма. Этот французский антиантиамериканизм нельзя отождествлять с евроатлантизмом, но это значит, что евроголлизму брошен вызов в его же столице. Давнишний евроатлантистский политический мыслитель Пьер Аснер, который многие годы в одиночку творчески развивал наследие Раймона Арона, теперь получил запоздалое признание. Парижская «республика идей» — и сообщество, и журнал, — среди прочего, ставит перед собой цель преодоления разрыва в интеллектуальной жизни стран по обе стороны Атлантики. Безусловно, это по-прежнему интеллектуальное меньшинство, но только в количественном, а не в качественном отношении.

 

Если среди французских интеллектуалов возник раскол по поводу евроголлизма, то французское деловое сообщество в большей степени придерживается евроатлантистских взглядов. Бывший американский посол во Франции Феликс Рогатин говорит, что он встречал во Франции деловых людей весьма благожелательно настроенных по отношению к Америке. Точно также обстоит дело в Германии, хотя в обеих странах можно выделить космополитический крупный бизнес и небольшие оборонные компании. Тем не менее, более передовые французские и германские лидеры бизнеса не всегда восторгаются американской моделью бизнеса и дерегуляцией, проведенной Рональдом Рейганом и Маргарет Тэтчер. У одних это действительно вызывает восторг, другие же полагают, что собственные разновидности капитализма вполне конкурентоспособны.

 

Но все европейские лидеры бизнеса прекрасно осознают глубокую и растущую взаимозависимость между американской и европейской экономиками и ущерб, который могут причинить бизнесу политические разногласия. Это касается не только богатого жителя Калифорнии, отменяющего свой заказ на два «Мерседеса». Более важны широко освещавшиеся торговые разногласия между США и ЕС относительно тарифов на сталь, генетически модифицированных продуктов питания или налоговых нарушений корпораций. Тем не менее, согласно проницательному исследованию Джозефа Куинлана, трансатлантическая торговля составляет почти 20% всей трансатлантической коммерции, а торговые разногласия касаются менее 1%. К действительному преобразованию трансатлантических экономических отношений приводят инвестиции: это означает, что американские компании владеют европейскими и наоборот, и продают свои товары и услуги через соответствующие филиалы за рубежом. Американские фирмы в 1990-х годах вложили за рубежом капитала больше, чем за предыдущие четыре десятилетия вместе взятые — и половина этих средств приходится на Европу. Соответственно, в 2001 году половина зарубежных прибылей американских компаний приходилась на Европу. Соединенные Штаты имеют больше активов в Германии, чем во всей Латинской Америке; в 2000 году продажи зарубежных филиалов в Германии в десять раз превысили продажи филиалов в Китае.

 

Случай Европы еще более показателен. Европейские фирмы владеют примерно двумя третями всех иностранных активов в США, а продажи компаний, находящихся в собственности у европейцев, в 2000 году составили 1,4 триллиона долларов, что в четыре раза больше стоимости европейского экспорта в Соединенные Штаты. Американским «Крайслером» владеет немецкий «Даймлер», американским «ЭйрТач» — британский «Водафон», американскими «Арко» и «Амоко» — «Бритиш петролеум».

 

Это также означает и рабочие места. По подсчетам Куинлана, если суммировать прямую и косвенную занятость, то окажется, что примерно 6 миллионов европейцев обязаны своими средствами к существованию американским инвесторам, а около 7 миллионов американских работников зависят от европейских инвесторов, которые «в среднем платят более высокую зарплату и предоставляют больше привилегий, чем американские работодатели». Поэтому европейская социальная модель работает там, в Америке, а американская модель бизнеса работает здесь, в Европе. Во всяком случае, в мире бизнеса евроатлантизм уже существует.

 

Наиболее впечатляющим рост трансатлантической экономической взаимозависимости был после окончания «холодной войны», т. е. именно тогда, когда в трансатлантическом политическом сообществе назревал кризис. Экономика и политика двигались в противоположных направлениях. Политический Запад больше не сплачивала угроза советского коммунизма, хотя замшелый советский марксист предсказал бы политическую солидарность буржуазных государств, связанную с этими общими материальными интересами капиталистов по обе стороны Атлантики. Однако советский марксист мог ошибаться. Высокая экономическая взаимозависимость в Европе перед началом Первой мировой войны не смогла предотвратить распри на континенте.

 

Последним по порядку, но не по значению моментом является американизация повседневной жизни европейского потребителя. В самом центре Парижа, на площади Жана Моне — отца-основателя Европейского Союза, по соседству с архитектурными сооружениями XVI века расположился «Макдоналдс». Это самый изысканный в мире «Макдоналдс» — с внутренней отделкой из дерева, выдержанной в кремовых и темно-красных тонах, со светильниками в стиле fin-de-scièle и книжным шкафом с собранием сочинений Виктора Гюго. Неподалеку, напротив памятника Вольтеру, находится магазин «Американская идея спорта». Немного выше по рю де ла Помп, Расин и Мольер устремили свой каменный взор на другой магазин спортивной одежды «Калифорнийская компания». А лицеисты носят кроссовки, бейсболки и футболки с надписью “I ♥ NY”.

 

Европейцы на всем континенте любят американские фильмы и музыку. Если позвонить в офис мозгового центра Жака Делора «Наша Европа», то вас попросят подождать, и тогда в трубке вы услышите «Весь этот джаз», исполненный на американском английском. То, что французы называют “l’Amérique dans les tètes”, «Америкой в головах», пронизывает все и вся. Конечно, ничто не мешает любить «Элли МакБил» и при этом ненавидеть Джорджа Буша-младшего, есть «биг-мак», а затем участвовать в демонстрациях протеста против американской внешней политики. Именно так поступают многие молодые европейцы. Если они — антиамериканцы, то они — глубоко американизированные антиамериканцы. Но большинство европейцев по-прежнему способно проводить различие между администрацией и нацией. На заданный летом 2003 года вопрос о том, «что не так с Соединенными Штатами?», почти три четверти французов и немцев, выразивших неодобрительное отношение к Америке, назвали «в основном Буша» и меньше четверти — «саму Америку». Даже когда европейцы критикуют Соединенные Штаты, они остаются доброжелательно настроенными по отношению к американцам как народу.

Зачем сила?

Евроатлантисты и евроголлисты сходятся в одном: Европа должна играть более важную роль в мире. Так, по всей видимости, считает и большинство европейцев. Более двух третей опрошенных летом 2003 года европейцев высказали мнение, что Европейский Союз должен стать сверхдержавой. В конечном счете, этот расширенный ЕС из двадцати пяти государств имеет значительно более многочисленное население, чем Соединенные Штаты, и сопоставимую по масштабам объединенную экономику. Проект европейской конституции предусматривает должность европейского министра иностранных дел и существование общей внешней политики и политики безопасности, «включающей последующую выработку общей оборонной политики». Но зачем нужна сила?

 

С одной стороны, есть те, кто хотят, чтобы Европейский Союз стал второй «мировой нацией», как выразился министр иностранных дел Франции Юбер Ведрин. Некоторые из этих европейских националистов (т. е. сторонников европейской нации) открыто заявляют, что хотят соперничать с Соединенными Штатами. Но влиятельный немецкий журналист, написавший о том, что «придется объявить американскую империю врагом», — исключение. Все считают это политически неразумным и просто невежливым. В конечном счете, разве не французский интеллектуал Жак Аттали, выступая в защиту «старой Европы», заметил, что вежливость — европейское изобретение? (Житель Китая эпохи Конфуция был бы изрядно удивлен). Поэтому голлистский президент Конвента «Будущее Европы» Валери Жискар д’Эстен призвал Европу набраться «сил, чтобы принять вызов исполинов этого мира». Евроголлисты говорят о l’Europe puissance и — наиболее открыто — о Европейском Союзе как противовесе Соединенным Штатам; и американцы не без оснований полагают, что это отнюдь не пустая бравада.

 

Однако устремления европейских националистов или евроголлистов не просто направлены против Соединенных Штатов. Есть и такие, особенно среди элит бывших великих держав Европы, для кого статус мировой державы — самоцель. Де Голль выразил такую идею практически в виде силлогизма, сказав, что Франция «потому что она может, потому что все толкает ее к этому, потому что она — Франция, должна осуществлять мировую политику в мировом масштабе (выделено мной. — Т.Г.Э.)». Черчилль сказал бы то же самое о Британии. И я никогда не забуду страсть, с которой бывший президент Германии говорил о том, что однажды Европа может стать Weltmacht (немецкое слово, использовавшееся до 1945 года для обозначения «мировой державы»). С его точки зрения, Франция, Британия и Германия больше не могут оставаться мировыми державами сами по себе, но вместе, как Европе, возможно, им это удастся. Устремление, нереалистическое и несостоятельное для отдельных европейских национальных государств, считается реалистическим и обоснованным для Европы в целом.

 

Есть также европейцы, которые хотят, чтобы Европа играла более важную роль в мире по прямо противоположной причине. Европа, по их мнению, извлекла урок из своей трагической истории соперничающих национальных государств, каждое из которых стремилось к господству. Европа, которая принесла в мир «отраву» национальных государств, теперь должна предложить глобальное противоядие. Европейский Союз — это модель, позволяющая национальным государствам преодолеть свои различия в основанном на праве транснациональном сообществе мирного сотрудничества. Теперь эта модель готова для экспорта. Она ужа охватила многие посткоммунистические демократии Европы. Она делает определенные успехи на Балканах и в Турции. Так, опытный либеральный германский дипломат признался, что его наивысшим идеалом была бы «европеизация всего мира». Если Америка обладает универсалистскими устремлениями, восходящими к эпохе Просвещения, то что говорить о Франции и Германии?

 

Кроме того, такие сторонники транснациональной европеизации придают особое значение вкладу Европы в распространение «глобального общественного блага». Европа направляет почти втрое больше средств на помощь в развитии зарубежных стран, чем Соединенные Штаты. Европейцы принимают участие в миротворческих операциях и восстановлении после военных конфликтов во всем мире. Они поддерживают Международный уголовный суд. Они стремятся выполнять требования Киотского протокола по климатическим изменениям и больше заботятся об окружающей среде. Здесь утверждение отличия от Соединенных Штатов и даже превосходства над ними не вызывает враждебности; это, если можно так выразиться, дружественное соперничество в благом деле.

 

Наконец, с другой стороны, европейским националистам противостоят те, кто, как и Тони Блэр, полагают, что в выработке собственной внешней и оборонной политики Европа должна всегда тесно взаимодействовать с Соединенными Штатами. Необходимо попытаться развить вашингтонскую программу в неочерчиллевском духе. Этих глобальных публичных благ можно достичь только через сотрудничество Европы и Америки.

 

С одной стороны этого спектра чаще слышны голоса Франции и Германии, с другой — Великобритании и Польши. Когда французский комментатор Бернар Гетта вынудил польского публициста Адама Михника согласиться с тем, что Европа должна стать мировой державой и противовесом Соединенным Штатам, Михник жестко ответил: «Державой — да. Противовесом — нет!». Но раскол проходит не только по национальным границам. Если американцев смущают намерения Европы, то это вполне объяснимо, потому что они смущают саму Европу. Миллионы европейцев колеблются между двумя полюсами — евроголлизмом и евроатлантизмом — в этом споре десятилетия.

 

Какая из этих двух позиций более реалистична в том смысле, что она «может быть реализована»? Кризис 2002—2003 годов показал, что шираковская версия евроголлизма ведет в никуда. Попытка объединить Европу вокруг политики соперничества с Соединенными Штатами завершилась расколом Европы. Выяснилось, что Франция и Германия больше не могут определять направление развития всего Европейского Союза, как это было до 1989 года. Но они по-прежнему стремятся быть «ядром притяжения» ЕС, что вызывает обратную реакцию: отторжение, а не притяжение других европейских государств. Неоголлистское представление об однополярной Европе в многополярном мире привело к возникновению многополярной Европы в по-прежнему однополярном мире. Европа — точнее, та ее часть, которую Франция и Германия могли сплотить — была не в силах помешать Соединенным Штатам осуществить свои намерения. Америка способна побеждать в «горячих» войнах самостоятельно. И, как выяснилось в Ираке, это не значит, что она способна впоследствии установить мир. Поэтому она всегда будет нуждаться в помощи других, но вопрос о том, будут ли среди этих других сопротивляющиеся державы «старой Европы», остается открытым.

 

Одним из вспомогательных политических средств, имеющихся в распоряжении у Вашингтона, является его способность настраивать европейские страны друг против друга, подобно имперской Британии в XIX веке. Это суждение о несостоятельности шираковской разновидности евроголлизма не означает, что блэровская версия евроатлантизма уже добилась успехов или с высокой степенью вероятности добьется их в будущем. Стратегия Блэра потерпела провал ровно настолько, насколько Ширак преуспел в сплочении Европы вокруг своей позиции. Политика, направленная на объединение Запада, в конечном итоге способствовала его более глубокому расколу. И это, в свою очередь, привело к усилению широкой поддержки евроголлизма во многих странах Европы, включая Британию, что еще более отдалило перспективу общеевропейского консенсуса относительно евроатлантистской позиции. В основе евроатлантистской стратегии лежит надежда на то, что Вашингтон захочет иметь в лице Европейского Союза своего единственного последовательного партнера. Но почему Вашингтон должен захотеть именно этого, когда он может спокойно подбирать себе нужных партнеров для выполнения соответствующих задач из числа разобщенных государств Европы? Возможно, американских лидеров устраивает, что теперь, когда угрозы со стороны Советского Союза больше не существует, Европа пребывает в некотором смятении? Зачем нужно объединять Старый Свет против Нового, создавая себе сверхдержаву-соперника? Если европейские националисты не говорят публично о всех своих замыслах, то чем американские националисты хуже? Они тоже могут быть «вежливыми». Поэтому в рассуждениях о путях развития Европы необходимо отталкиваться от оценки политического курса, мотивов и интересов Соединенных Штатов Америки.

Наверх страницы

Внимание! Не забудьте ознакомиться с остальными документами данного пользователя!

Соседние файлы в текущем каталоге:

На сайте уже 21970 файлов общим размером 9.9 ГБ.

Наш сайт представляет собой Сервис, где студенты самых различных специальностей могут делиться своей учебой. Для удобства организован онлайн просмотр содержимого самых разных форматов файлов с возможностью их скачивания. У нас можно найти курсовые и лабораторные работы, дипломные работы и диссертации, лекции и шпаргалки, учебники, чертежи, инструкции, пособия и методички - можно найти любые учебные материалы. Наш полезный сервис предназначен прежде всего для помощи студентам в учёбе, ведь разобраться с любым предметом всегда быстрее когда можно посмотреть примеры, ознакомится более углубленно по той или иной теме. Все материалы на сайте представлены для ознакомления и загружены самими пользователями. Учитесь с нами, учитесь на пятерки и становитесь самыми грамотными специалистами своей профессии.

Не нашли нужный документ? Воспользуйтесь поиском по содержимому всех файлов сайта:



Каждый день, проснувшись по утру, заходи на obmendoc.ru

Товарищ, не ленись - делись файлами и новому учись!

Яндекс.Метрика